Алексей Караковский (karakovski) wrote,
Алексей Караковский
karakovski

Categories:
Итак, вот ещё одна глава из романа, который я сейчас потихоньку пишу. Для тех, кто не очень в курсе, кратко о замысле.

Сюжет строится таким образом, что я затрагиваю практически все исторические эпохи и все географические части современной Москвы - поэтому в каждой главе содержится очень серьёзный краеведческий компонент. Жанр романа - по всей видимости, близок к характеристике "приключенческий", но при этом текст содержит очень большую долю альтернативной истории и истории религии (это можно было бы назвать и фантастикой, но я серьёзно к этому отношусь). То есть, единственное тематически родственное произведение, которое я могу сходу назвать - это "Мастер и Маргарита", но ни по стилю, ни по сюжету общего нет ничего даже близко.

Предыдущая выложенная мной глава - "Шлюз номер десять" - повествовала о том, что христианский ад и по сей день находится в Перерве, около десятого шлюза канала "Москва - Волга". Новая глава "Анечкин мост" географически затрагивает всё тот же юго-восток Москвы, время действия - двадцатые года.

* уточнение для сочувствующих пострадавшей в этой главе героине: девочка будет одним из действующих лиц до конца романа; на смерти её жизнь не заканчивается.

** возможны глупые глюки с точки зрения редактуры и корректуры: текст я ещё толком не вычитывал; дописал до конца только этой ночью.

АНЕЧКИН МОСТ (начало).

Анюта называла себя внучкой Василия Фёдоровича, но он не казался её дедом: это она была производным от него, а не наоборот. Семейные фотографии, висящие на стенах, давно лишились возраста и смысла, а потому мало что могли добавить к этой странной истории. Я знал о них лишь то, что других родственников у женщины нет, и теперь она живёт вместе с дедом, продавая изредка серебряные ложки. Ложек было мало, но они и не думали заканчиваться. Да и вся эта история казалась дежурным объяснением для чужих людей.
Иногда Анюта рассказывала о своих любимых местах — Кузьминках и Люблино, но почему-то все её истории оканчивались на событиях конца двадцатых годов, когда эти края были дачными окраинами Москвы, носящими, по большей части, совсем забытые в наше время названия. Впрочем, после того, как я стал лучше понимать, что из себя представляет дом на Шаболовке, Анюта рассказала полностью свою историю.

Деревню назвали в честь барыни — Аннино. Также назывался и мост через малютку-речку со странным для русского уха именем Голедянка.
Здесь издревле жили люди. Когда-то литовское племя голядь населяло огромные территории в пределах теперешних Смоленской, Калужской и Московской областей, но в седьмом-восьмом веке на эти земли понемногу стали переселяться окрестные славяне, и голядь, частично перебитые, частично взятые в плен, оказались зажаты между кривичами и вятичами. Ко времени основания Москвы в лесах Подмосковья всё ещё можно было встретить нищие и малочисленные сельца, жители которых говорили по-русски с едва уловимым акцентом, на руках носили множество перстней, а на шее — особую пряжку, «гривну». Впоследствии голядь окончательно смешались с вятичскими славянами, оставив после себя лишь несколько географических названий.
Было литовское сельцо и на речке Голедянке — рядом с болотцем, откуда она вытекала почему-то в две стороны, что вообще-то не положено рекам. Занимались там единственно возможным в таких глухих местах промыслом — бортничеством. Но с основанием поблизости быстро растущего русского города жизнь в деревне изменилась, и жители её покинули, а в Смутное время разорились или были сожжены и остальные деревни по берегам реки.
В семнадцатом веке в этом глухом месте построили Юрьевскую мельницу, принадлежащую Симонову монастырю. Местность стали называть Кузьминками в честь праздника святых Козьмы и Дамиана. Вскоре Пётр Первый передал незаселённую пустошь в течении Голедянки роду Строгановых, которые основали в 1716 году, а шестнадцатью годами позже восстановили после пожара деревянный Влахернский храм, названный в честь чудотворной иконы Богоматери. Сам государь приезжал несколько раз в имение, живя в специально построенном домике недалеко от церкви. Село, появившееся возле церкви, получило название Влахернское. Александр Григорьевич Строганов, получивший имение в результате раздела имущества между братьями, построил плотину, в результате чего Голедянка стала производить впечатление большой реки.
После смерти барона Строганова имение досталось его дочери от первого брака Анне, вышедшей спустя три года замуж за императорского придворного, князя Михаила Михайловича Голицына. Новые хозяева немедленно занялись благоустройством огромного поместья. На месте старого деревянного был выстроен новый каменный храм; в самой усадьбе было возведено множество хозяйственных и жилых построек.
В километре от усадьбы на месте старого литовского села Голицын поселил в отдельном доме сестру своей жены, княгиню Варвару Александровну Шаховскую, основавшую по преданию уральский город Лысьва. Собственные владения княгини были тогда арестованы из-за того, что мужу княгини, бельгийскому принцу Августу Д`Аренбергу, сочувствующему французской революции, был запрещён въезд в Россию. Впоследствии супруги были разведены Синодом, а две дочери княгини скончались друг за другом в возрасте двадцати трёх и двух лет; одновременно с ними умер и принц Д`Аренберг. Деревню, построенную поблизости от усадьбы Шаховской по линейной, английской системе, князь назвал в честь жены — Аннино, а деревянный мостик через Голедянку — Анечкиным мостом. Впрочем, в 1830 году дом Шаховской был разобран, а из его камня было построено здание причта, относящееся к Влахернской церкви. Деревня, впрочем, продолжала существовать ещё долго.
Анна Александровна пережила своего мужа на двенадцать лет, увидев воочию разграбление усадьбы наполеоновскими войсками, и умерла лишь тогда, когда восстановила всё, как было при муже. Незадолго до смерти к владению была присоединена большая и пустынная местность под названием Вешки.
После смерти княгини Анны Кузьминками владел её сын, Сергей Михайлович Голицын. Семейная жизнь его не сложилась: брак распался через два года после свадьбы, и супруги, стремясь насолить друг другу, по очереди не давали развода. Тогда Сергей Михайлович отвёл душу на усадьбе, построив множество новых строений и организовав проведение массовых народных гуляний каждое второе июля. Гуляния эти были открыты для всех сословий, включая мещан и крестьян; единственным ограничением была непременная трезвость. Благодаря князю имение стало знаменитым и посещаемым самыми знатными людьми России — в том числе, членами императорской семьи, в честь которых на территории усадьбы было возведено несколько монументов. Умер старый князь в возрасте восьмидесяти лет и был похоронен в построенном им же самим приделе Влахернской церкви.
Его наследник, тоже Сергей Михайлович, вступил во владение имением в год отмены крепостного права. Содержать большое имение стало невыгодно, продать невозможно: старый князь превратил Кузьминки в родовое имение, строго передаваемое по наследству старшему сыну — иначе говоря, в майорат. Тогда Сергей Михайлович решил извлекать из него доход, сдавая частями в аренду под дачи. Правда, до 1873 года князь продолжал жить в главном здании усадьбы со своей женой, солисткой цыганского хора Александрой Гладковой, но потом его увлекла новая любовь к молодой красавице Елизавете Никитиной, и он переехал в другое своё имение Дубровицы, находящееся под Подольском. Так Кузьминки окончательно стали элитарным дачным посёлком, владения в котором сдавались, в основном крупным коммерсантам. Основное здание усадьбы снял потомственный почётный гражданин Москвы Владимир Пегов, построивший в 1889 году на свои деньги неподалёку от Влахернской церкви земскую больницу. Жизнь на дачах была довольно уединённой, и лишь иногда в буфете Чайной рощи — чём-то вроде летнего кафе — проводились танцевальные вечера.
Иначе сложилась жизнь районов в русле Голедянки, прилегающих к Курской железной дороге. Ещё до её постройки по обочинам дороги на хорошо удобрённой, осушенной болотной земле от Симонова монастыря до Чесменки располагались картофельные и капустные поля. Там же, через Перервинское шоссе находилось село с мрачноватым названием Грайвороново, издавна принадлежащее Симонову монастырю.
В семнадцатом веке крестьяне, принадлежащие подворью Успенского собора московского кремля, южнее Грайворонова выкопали пруд для разведения рыбы. Поселение у пруда тотчас получило название Садки и вскоре было даровано Петром Первым князю И.Ю. Трубецкому, перешедшее сначала дочери Анастасии, а потом внучке Екатерине Дмитриевне Голицыной, приходящейся в тоже время дочкой молдавскому князю Дмитрию Кантемиру, чей род дал России первого её настоящего поэта — Антиоха Кантемира. Поселившись в Садках, Екатерина Дмитриевна организовала работы по расширению пруда и укреплению плотины, а её новому двухэтажному дому с мезонином была суждена долгая и таинственная жизнь.
В конце восемнадцатого века имение было даровано герою Чесменского сражения графу Алексею Орлову-Чесменскому, который не стал там жить, а передал Садки своему внебрачному сыну, генералу Александру Чесменскому. С этого времени усадьба стала называться Чесменской дачей, а сельцо — Садки-Чесменка.
Генерал жил в ногу со временем, во всём ценил порядок. По проекту модного архитектора Василия Баженова рядом с домом Голицыной была построена новая усадьба с прудами. Приусадебный сад был перепланирован согласно английским традициям. Земля обрабатывалась машинами и орудиями, изготавливаемыми в местных мастерских по иностранным чертежам. А ещё любивший лошадей генерал обзавёлся не только конюшнями, но и своими собственными скачками, на которые съезжались аристократы всей Москвы.
Популярным местом отдыха была и деревня Люблино, построенная на Юркиной пустоши, с противоположенного берега Голедянки. В начале девятнадцатого века эта бывшая вотчина Годуновых досталась отставному бригадиру Николаю Дурасову, построившему главное здание усадьбы в необычной форме креста и со статуей святой Анны на бельведере. Во время войны 1812 года в усадьбе располагались высшие чины французского командования, и потому она мало пострадала. После смерти бригадира в 1818 году поместье досталось его родственникам, которые сохранили былую роскошь, но начали извлекать из неё доход — сдавать участки под элитные дачи. В середине девятнадцатого века, когда усадьба перешла купцам Конону Голофтееву и Петру Рахманину, поместье было полностью поделено на дачные участки, поддерживаемые в неукоснительном порядке. Снимали их, в основном, состоятельные люди — в том числе, Фёдор Достоевский, избравший комнату на втором этаже каменного дома для уединённого творчества в тишине (писатель заканчивал работу над второй частью романа «Преступления и наказания»). А в 1873 году Голофтеев и Рахманин привезли с Политехнической выставки разборную деревянную церковь Петра и Павла, построенную по проекту архитектора Шохина, которой была суждена долгая и удивительная жизнь.
Одновременно закатилась звезда и генеральского поместья, получившего к тому времени название Садки-Чесменка. Незадолго до смерти, наступившей в 1820 году в возрасте пятидесяти восьми лет, генерал Чесменский уступил имение штабс-лекарю Цемшу, при котором оно пришло в запустение и, в конце концов, было распродано по частям. Новые хозяева, купцы, на месте вырубленного леса и в самой усадьбе обустроили несколько текстильных и прядильных фабрик. Располагались они прямо между дачами и садами; с западной стороны соседствовали с постепенно подступавшими всё ближе городскими свалками и сточными канавами.
Одним из владельцев имения был человек жадный и склочный — московский купец 3-й гильдии, этнический чех Игнатий Иванович Музиль, основавший в Чесменке суконную (шерстоотделочную) фабрику. Шесть лет он пытался отсудить три десятины заливных лугов у грайвороновских крестьян. С рабочими Игнатий Музиль обращался жестоко, стремясь добиться выгоды любым путём. Обстановка накалялась, заводские помещения стали для людей символом усталости и обиды. В конце концов, однажды ненависть рабочих была утолена: случайно или по попустительству, но фабрика сгорела. В поджоге был обвинён несправедливо уволенный с фабрики подросток, Парфён Архипов, но следствие быстро прекратили за отсутствием явных доказательств вины.
Новая фабрика, бумажно-набивная, была построена неподалёку пруда Садки купцом Остерридом, который вскоре перепродал её перебравшемуся в Россию прусскому подданному Карлу-Адольфу Либишу. Правда, в 1866 году вступила в строй Московско-Курская железная дорога, и часть земель Либишами была распродана — частично для строительства дороги, частично местным крестьянам. Зато по ходатайству вдовы Либиша, Эмилии Федотовны, в 1881 году недалеко от фабрики был открыт железнодорожный остановочный пункт Чесменка — будущая платформа Текстильщики. После смерти Эмилии Федотовны фабрика перешла по наследству дочери, Эмилии Карловне, и её мужу, коллежскому асессору Мартину Ивановичу Меттику, ставшему позднее купцом второй гильдии. В Грайвороново с 1838 года, как и в Чесменке, тоже появились фабрики, первая из которых, шерстопрядильная, принадлежала купцу И.М. Богомолову. С 1859 года здесь стали выпускаться полушерстяные и бумажные ткани Прибылова, а в начале XX века там появилась кожевенная фабрика братья Жемочкиных и бумаго-оберточная фабрика Я.С. Генкина.
Производство по тогдашним технологиям было очень вредным. Каждый день рабочие имели дело с хлором, кислотами, ядовитыми испарениями; в цехах были большие перепады температур. На большинстве таких фабрик в России люди мучились от неизлечимых болезней недолго только потому, что быстро умирали.
Впрочем, хозяева компенсировали тяжёлый и вредный труд коротким по тем временам рабочим днём — с 7 утра до 8 вечера. В цехах были пятиметровые потолки и хорошая вентиляция. Использовалось газовое освещение (два рожка), паровое отопление. Для постоянного доступа к чистой воде был вырыт артезианский колодец с двумя насосами. В саду, вдалеке от заводских корпусов, было построено трёхэтажное здание со спальнями для рабочих и там же артельная кухня. Ну а для того, чтобы рабочим в выходные было на что истратить заработанные деньги, Мартин Меттик открыл при фабрике трактир, пивную и чайную. Рядом, на развилке дорог у Перервинского шоссе, находился второй трактир, принадлежащий Н.Ф.Медведеву.
В 1849 году купец Н.Ф.Китаев купил у вдовы купца Витте около двадцати десятин земли для дачной застройки близ Чесменки, а к ней — бывшую усадьбу Самарова Гора около будущей станции Люблино-Дачное. Посёлок получил название Китаевского или попросту Китайского, высоко котировался, но ко времени постройки железной дороги местность была так плотно застроена, что уже вряд ли представляла ценность для дачников. Теперь там постоянно жили работающие в городе москвичи — в основном, рабочие Курской железной дороги.


Анечкин мост. Окончание.

Tags: моя проза
Subscribe

  • (no subject)

    НЕ ЗАБУДЕМ ВЕЛИКОГО НАРКОЛОГА В конце жизни клиническому алкоголику Сергею Есенину удалось победить свой недуг. В тридцать лет, потерявший…

  • (no subject)

    Уже несколько лет в издательстве "АСТрель" лежит планируемая к изданию книга моей прозы, состоящая из произведений, написанных мной в 18-25 лет и…

  • Гадкий утёнок Гамлет

    ГАДКИЙ УТЁНОК ГАМЛЕТ — Ксюша, куда ты идёшь? — У меня дела. — Ксюша, ещё раз, куда ты идёшь? — строго повторила Ирина Юрьевна — Когда я спрашиваю,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments